?

Log in

No account? Create an account

March 11th, 2019

На Западе кое-кто из наших врагов потирает руки: вот, дескать, в Китае началось революционное движение, – конечно, это большевики подкупили китайский народ, – кому же еще подкупать 400 миллионный народ? – а это, дескать, приведет к тому, что “русские” подерутся с японцами. Все это чепуха, товарищи.

Силы революционного движения в Китае неимоверны. Они еще не сказались как следует. Они еще скажутся в будущем. Правители Востока и Запада, которые не видят этих сил и не считаются с ними в должной мере, пострадают от этого. Мы, как государство, с этой силой не считаться не можем. Мы считаем, что Китай стоит перед тем же вопросом, перед которым стояла Северная Америка, когда она объединялась в одно государство, перед которым стояла Германия, когда она складывалась в государство и объединялась, перед которым стояла Италия, когда она объединялась и освобождалась от внешних врагов. Здесь правда и справедливость целиком на стороне китайской революции. Вот почему мы сочувствуем и будем сочувствовать китайской революции в ее борьбе за освобождение китайского народа от ига империалистов и за объединение Китая в одно государство. Кто с этой силой не считается и не будет считаться тот наверняка проиграет.

И.В. Сталин. Политический отчет Центрального Комитета. 18 декабря 1925 г. XIV съезд ВКП(Б) 18–31 декабря 1925 г. // И.В. Сталин. Сочинения. Государственное издательство политической литературы. Москва, 1947. Том 7. С. 298-299.

Силы революционного движения в Китае

Еще с учительницей физики у меня были напряженные отношения. У нее фигура была, как у знаменитой филеем Кардашьян, я в разговоре с пацанами высказался об особенностях телосложения физички. Высказался неосторожно, она услышала. Но предмет она у нас вела только в 9-м классе. В 10- директор школы. Борис Николаевич Стрелков. Хороший мужик. Спокойный, уравновешенный, ко всем ученикам относился одинаково – с уважением. Ни криков на уроках, ни ругани и угроз. Что удивительно – и дисциплина на его уроках была образцовой. Он предмет любил и старался школьников заинтересовать. Придумывал разные методы. У него была фишка: мы на альбомных листах все темы изображали в виде таблиц и схем. Борис Николаевич думал, что так предмет лучше усваивается. Ерундой это, конечно, было. Процент успевающих по физике у него в классе был таким же, как и у других.
Мне не нравилось рисовать на альбомных листах всякую ерунду, я Борису Николаевичу сказал, что и так понимаю предмет. Без проблем, не нравится – не рисуй. Он меня от этого освободил.
Выпускной экзамен я сдавал фигуристой физичке. Она меня гоняла 40 минут. Пока не возмутился Борис Николаевич и не прекратил это безобразие.
Наш классный руководитель и преподаватель русского языка и литературы Валентина Константиновна Колмыкова. Средних лет очень симпатичная женщина, которую ненавидел весь класс. Я уже даже не помню точно, что там случилось, но ей объявили бойкот. Скандал, кажется, до районо дошел. Собрали классное собрание, пришли директор и завуч, весь класс стал высказывать свои обиды на Валентину Константиновну. Дошла очередь до меня и я выдал информацию о том, что классные активистки просто недовольны тем, что им поблажек не светит на уроках литературы и русского языка, которые они привыкли получать от других училок, вот и подбили класс на бойкот. Ситуация разрешилась в пользу классной, но бойкот объявили мне. До первой контрольной по математике. Уже привыкли, что я все варианты решаю и даю списывать. Но раз бойкот – фигу вам! Решили мне после уроков морду набить. Серега Старун, самый здоровый пацан в классе, отъявленный двоечник и хулиган, мой друг, встал на мою сторону. Пацаны прикинули, что от нас двоих они сами неслабых отхватят, решили не рисковать. Бойкот закончился. Девчонки еще какое-то время дулись, постепенно успокоились.
У Колмыковой я был в любимчиках. Я читал очень много, по школьной программе – всё читал, что мало кто в классе делал, и плюс – еще кучу книг. Проблем с литературой у меня не было, я мог, отвечая на уроке, говорить не только о программных вещах.
Историчка Фаина Григорьевна и биологичка Наталья Николаевна меня никогда к доске не вызывали, просто ставили в журнал пятерки с какой-то периодичностью. Я по их предметам читал очень много литературы за пределами школьной программы и мы с ними прочитанное мною на уроке обсуждали. Они были очень сильными учителями, с большим стажем, но результат успеваемости класса у них был таким же, как и у других.
Что самое интересное, педагогическая наука знает метод, как сделать любой предмет легко усваиваемым. И этот метод широко применяется в медицинских ВУЗах. Общеобразовательные и прикладные науки в мединститутах изучались как в школе. Занятия разбрасывались по дням семестра. Но когда начинались специальные дисциплины, то занятия шли циклами. Две недели – одна терапия или хирургия, гинекология... Каждый день. Весь предмет давался целиком циклом. И усваивался гораздо лучше, чем по методу школьных уроков.
Клиповый способ, когда в понедельник по химии одна тема, в пятницу, на следующем уроке – другая, очень сильно мешает. Предмет разрывается на части. Выученное к одному уроку забывается к следующему. Нарушается целостность восприятия.
Я так и усваивал школьную программу, прочитывая за лето все учебники. Поэтому в самой школе валял дурака, максимум – перед уроком учебники пролистывал, освежая тему в памяти, на случай, если к доске отвечать вызовут.

С англичанкой так не получилось…
В восьмилетке, как я уже писал, у нас три года не было англичанки. Учительница пения вела уроки. Так как она сама английского не знала, то на уроках просто болтала с нами о чем попало. А отметки за четверть, годовые и в свидетельство поставила исходя из средней успеваемости.
Я был очень сильно мотивирован на учебу, поэтому нашел для себя выход. В сельской библиотеке по счастливой случайности оказалась одна единственная книга на английском языке, что-то из Диккенса, название уже не помню. Приличный том, страниц на 500. В восьмом классе я ее со словарем прочел.
В девятом классе, когда я появился на уроке у англичанки, невольно совершил подлость по отношению к моим ленинским одноклассникам. Анличанке, Ольге Петровне, было уже за семьдесят. Старуха с фигурой Людмилы Зыкиной и суровая, как Маргарет Тэтчер. На ее уроках была мертвая тишина. От одного взгляда в дрожь бросало.
Меня же десять дней в начале занятий не было в школе, а ленинские девчонки объяснили Ольге Петровне, что они по-английски ни бум-бум, потому что у нас его не было. Она им давала задания за пятый класс и они тихонько учились. Но тут появился Балаев, который не знал про эту кухню. Ольга Петровна на уроке раздала нам вырезки из газеты «Moscow news», дала время для перевода и потом начала спрашивать. Нужно было прочесть текст по-английски и перевести его на русский. Я прочел и перевел. С тем еще произношением, конечно, но вполне прилично.
Ольга Петровна сразу же набросилась на моих одноклассниц с обвинениями в том, что они ее обманывали насчет уроков английского в ленинской школе. И начала гнобить девчонок. Мы были довольно дружной компанией и я начал таким отношением учителя к моим одноклассницам возмущаться. С англичанкой у нас началась вражда, которая вылилось в то, что у меня в журнале не было ни единой «пятерки», одни «четверки». Итоговую оценку за десятый класс она мне тоже, разумеется, поставила «хорошо». Но выпускной экзамен я сдал на «отлично». Встал вопрос о золотой медали. Комиссия районо настаивала на том, чтобы мне в аттестат поставить 5. Ольга Петровна уперлась. Ее стали настойчиво уламывать и тогда она выставила условие, чтобы я в присутствии комиссии высказал желание получить в аттестат «отлично» за английский.
Вызвали меня на комиссию. Англичанка высказалась:
- Ты сам знаешь, Балаев, что предмет на «отлично» не тянешь, ты два года ленился. Но если тебе нужна золотая медаль, если ты без нее боишься поступать в институт, то я соглашусь поставить тебе в аттестат 5.
Да плевать мне было на медаль. Чтобы я эту старую суку о чем то попросил?! Так у меня в аттестате появилась единственная четверка.
А девчонок, моих односельчанок, она давила так упорно, что у них развились тяжелые комплексы, девчонки уже не думали что-то нагонять и по другим предметам, скатились к тройкам. Так отношение старой суки в профессии учителя поставило крест на высшем образовании моих одноклассниц.


Восьмилетку я закончил с одними пятерками. В девятый класс нас пять человек пошло продолжать учебу: хорошистки Оля Свистунова, Ира Волошина, Лена Омельяненко. Перевели и Сашку Оберемка, хотя у него в свидетельстве были одни трояки. Сашка в восьмом классе уже не учился, только на уроки ходил. Но его мать, Клавдия Андреевна, была председателем сельсовета, уважаемым человеком, ей не смогли отказать в переводе сына в среднюю школу.
Хорольская средняя школа № 1 была уровня хорошей городской школы. Большой районный центр и постоянный учительский состав. Некоторые учителя в ней работали еще с самого открытия школы в 1940 году. По 40 лет учительского стажа.
Уровень преподавания предметов был очень высоким. Но вы думаете, что это вносило в процесс какие-то принципиальные отличия в плане, что большее число учеников усваивали программу?
Нас, школьников из Ленинского, зачислили в самый сильный класс Хорольской школы, в 9-ый «А».
Местных, хорольских, в нем было 21 человек. В 8-м «А» училось 30 человек, девять из них ушли в ПТУ и техникумы после восьмого класса. Ребятами из Ленинского и Лугового численность класса снова до 30 довели, но потом два парня из Лугового бросили школу, перевелись в СПТУ, нас осталось 28 человек.
Из местных, одна отличница – Лена Коваль. Хорошисты – Володя Рожков, Сергей Никоненко, Люба Хитрук, Галя Торхова. Остальные – троечники, почти все – глухие троечники. Т.е., в школе уровня хорошей городской, с сильнейшим преподавательским составом, брака было больше, чем усваивавших программу. Из 30 человек всего пять могли написать контрольные самостоятельно не на тройку.
Но, конечно, хорошисты хорольской школы очень сильно отличались от хорошистов ленинской. Мои односельчанки должны были нагонять по программе очень много. Но им хорольские учителя не дали ни малейшего шанса. Задавили сразу.
Я на занятия в 9-ый класс опоздал на десять дней. Лежал в районной больнице, мне лечили гайморит, которого у меня не было. Об этой истории чуть дальше.
Первый день моего появления в новой школе ознаменовался с утра «пропиской» в раздевалке, после которой со мной приятельствовали самые отъявленные местные хулиганы. И первый урок – алгебра. Я сразу на контрольную попал. Сказал учительнице, Елене Николаевне, что меня нужно освободить от контрольной, потому что я пропустил темы. Получил ответ, что она для меня исключений делать не собирается. Я контрольную решил, конечно. Просто выделывался. Но в отместку Елене Николаевне решил еще два других варианта (нам на класс всегда в трех вариантах давали контрольные) и разбросал шпоры с решенными вариантами по классу.
Через пару недель в журнале математички напротив моей фамилии нарисовался ряд «двоек», которые она перенесла мне в дневник. Это были отметки за домашние задания. Елена Николаевна раз-два в неделю у нас собирала тетради и проверяла там домашние задания, выставляла оценки в тетрадках и в журнале. А потом собирала дневники и в них переносила эти оценки. В моих тетрадях она не увидела выполненных домашних заданий. Я в присутствии всего класса высказался в том плане, что внимательней нужно было смотреть в тетрадь, я вообще все примеры и задачи из параграфов решал в классе, поэтому там не написано «Домашнее задание». С тех пор мы с Еленой Николаевной находились в состоянии постоянной тихой вражды, но она была человеком справедливым и оценки мне не занижала.
С химией было сложнее. У химички один глаз был стеклянным и казалось, что он постоянно смотрит на тебя, за что ей дали кличку «Зоркий сокол». Тетка в возрасте была и очень строгая. Уже в первый месяц учебы в 9-м классе я успел отметиться с тем, что увел с ее урока класс в кино, когда она опоздала минут на десять. А потом спёр в лаборантской шмат натрия и бросил его в унитаз школьного туалета, в школе пару дней не было занятий. Пахло очень сильно. Меня выдали в обеих случаях. Хорошо, что про натрий узнали после того, как последствия были ликвидированы, а то бы еще отмывать стены заставили.
Но после этого «пятерки» по химии мне не светило. «Отлично» появилось в аттестате потому, что я выпускной экзамен комиссии районо на отлично сдал. Химичка молча согласилась с предложением комиссии поставить мне в аттестат «отлично».
С англичанкой так не получилось…


Можно подумать, что мне не повезло с первой учительницей. Это не так. Повезло. Какие бы ошибки Анна Павловна не допускала, но она нас, своих учеников, любила. Ошибки – даже не от недостаточной квалификации. Это так ее учили в педучилище. И в четвертый класс она нас передала так, что половина класса у нее были отличниками и хорошистами.
А вот моему младшему брату с первой учительницей точно не подфартило. У нас в восьмилетней школы начальные классы две училки вели. Вторая – Нина Тимофеевна Ревякина. Старая курва. Вот просто – старая курва. Ее ненавидели почти все, кто у нее учился. За исключением редких любимчиков. Эта курва поступала так: выделяла сразу тех учеников, которым учеба давалась легко. Плюс- эти ученики ей лично должны были нравиться. С ними занималась. А на остальных плевала. Вплоть до того, что на родительских собраниях говорила их папам-мамам: ваш ребенок учиться хорошо не способен, не мучайте его и себя, кому-то и скотником работать нужно, не всем быть профессорами.
Так она поступила с моим младшим братом, хулиганом и драчуном, который, естественно, в ее любимцы не попал. С таким-то поведением. Вот у Нины Тимофеевны в классе было хорошистов один-два человека. Остальные – в брак.
Определенный в категорию неспособных, мой брат закончил после такого первого учителя едва-едва на тройки восьмилетку и задумал поступать в техникум. Я. пользуясь авторитетом старшего брата и уже студента, его уговорил пойти в 9-ый класс и посоветовал плюнуть на учителей и самому читать учебники и учебные пособия. Вообще, заняться чтением. В результате, брат десятилетку закончил без троек, половина оценок у него были пятерки, поступил после школы в институт и закончил его…
Постоянных учителей в восьмилетней школы с.Ленинского было очень мало. Две училки начальных классов. Биологичка. Географичка, она же директор школы. Когда я в 7-м классе учился пришла учительница химии, осталась жить в селе. Всё. Остальные – по распределению в лучшем случае три года отрабатывали. Но это редко. Чаще уже через год смывались.
Я уже был на институтской практике. Начало сентября. Поздно вечером с вызова домой возвращаюсь – смотрю две симпатичные девчонки чуть не в слезах бегают по двору одного из стандартных двухквартирных совхозных домов. Стало интересно. Познакомились. Оказалось – после пединститута их в Ленинскую школу распределили. Буквально день назад приехали и еще находились в крайне изумленном состоянии. На самом пике изумления.
Жильем их сразу, конечно, обеспечили. Совхозных пустующих квартир в 80-х хватало. Им дали двухкомнатную квартиру в двухквартирном доме. Дому лет 15 было. Лет 10 не ремонтировался. В нем жили переселенцы с Украины. Оттуда вербовали в Приморский край алкашей. Они несколько лет отрабатывали и потом убегали, как правило, на родину. Полы не красить уже надо было, а менять, в некоторых местах прогнившие доски уже начинали прогибаться опасно. Погреб – полный воды, в доме сырость. Рамы рассохшиеся. Часть стекол в двойных рамах разбиты. Побелка… Короче – атас. Бичевник.
Топливом сельсовет их обеспечил. Привезли и вывалили во двор машину хренового угля, напополам с пылью, и машину дров – сырого горбыля. В сентябре ночи в Приморском крае уже довольно прохладные, да еще и сырость от погреба, девчонки решили печку растопить. Нашли в кладовке ржавый топор на рассохшемся топорище, ржавую ножовку, кое- как напили и нарубили горбыля на растопку. Напихали его в печку, сверху насыпали угольной пыли. Городские же. Печку только по телевизору видели. Стали разжигать. Мучались-мучались, пока не решили растопить куском старого рубероида. Рубероид хорошо горит. Только воняет. Особенно, если весь дым – в дом. Вот в этой ситуации я как раз их и застал.
Деревня 80-х это вам не деревня 50-х. Это в 50-х полколхоза сбежалось бы поглазеть на новых училок и все им мужики с бабами сделали бы, помогли бы устроиться. В 80-х училка уже редким зверем не была.
Если бы я на них не натолкнулся, то они удрали бы из села уже на второй день, плюнули бы и на распределение. А так – до лета продержались. Для городской девчонки одна только мысль о том, что она будет мыться один раз в неделю в совхозной бане, а половую гигиену будет соблюдать с помощью чайника и тазика, была похлеще триллера-ужастика.

Быт сельского учителя в преддверии 70-летия ВОСР в СССР почти ничем не отличался от быта его дореволюционного коллеги.
Да еще девчонкам нужно замуж выходить. А за кого? Учительницы биологии и химии нашли себе непьющих парней-шоферов. Поэтому и остались в нашем селе. Но непьющие шофера закончились.
Можете сами представить уровень преподавания в моей восьмилетней школе. Родная Партия считала, что она дает детям села Ленинского образование.
Конечно, еще и не хватало учителей при такой текучке. Совмещали предметы, преподавание которых они в институте не изучали. Английский три года вела учительница физкультуры на пару с учительницей пения. Прикиньте, учительница пения была у нас! И учительница физкультуры! Две сельские дурочки после педучилища. Главное – петь учили. Это самое важное в образовании. Мы ноты знали и до сих пор я слова песенки про то березу, то рябину и куст ракиты над рекой, помню. И еще «И вновь продолжается бой…».
На физкультуре нас научили играть в пионербол.
- Елена Николаевна, давайте лучше в футбол или волейбол играть!
-Нет! Будем учиться играть в пионербол! Рассказываю правила игры!...
ЦИРК!...
Учителя восьмилетней школы с.Ленинского. Постоянный состав. Директор школы старая грымза и член КПСС Александра Ивановна, преподаватель географии. Откровенно ненавидела детей. Ее метод преподавания – крик и террор. Кличка – «эсэсовка». И уши драла, и по головам лупила линейкой. Вообще рукоприкладством добрая половина учителей грешила. Тетеньки очень нервными были.
Биология. Хорошая женщина, в принципе, преподавала. Но «хорошая женщина» - не профессия. По учебнику тему оттарабанила - и свободны. На следующем уроке к доске вызвала – оценку поставила. Всё. Гуляй. Ни интереса к предмету, ничего. Скучно и нудно.
Химия. Ну там полный финиш. Что тетенька закончила – это я уже не помню, что-то заочно. Химию в своем классе я вёл. Я уже к седьмому классу начитался научно-популярной литературы по химии, когда объяснял тему урока, у учительницы челюсть отпадала. Ей же я объяснил смысл терминов - валентность и спин. И помню ее радость, когда она поняла смысл этих терминов. Радовалась, что она что-то в химии стала соображать и этой радостью со мной делилась. Причем, была настолько простодушно-непосредственной, что даже на родительских собраниях это рассказывала.
Математика, физика, история, литература и русский язык – калейдоскоп меняющихся почти каждый год выпускниц пединститутов. Английский язык три последних года моей учебы в восьмилетке вела учительница пения. Вернее, изображала этот процесс. Петь она умела, но на английском твердо знала только «Гудбай».
Вот среди этих выпускниц встречались очень талантливые девчонки. Любовь Ивановна, преподаватель русского языка, научила меня писать, не задумываясь о правилах. Интуитивно. И с ее подачи прекратился террор в отношении меня, перестали мне долбить мозг тем, что я слишком много читаю. В библиотеке теперь мне выдавали не по три книжки на неделю, а столько, сколько я хочу.
В седьмом классе пришла учительница математики Ольга Ивановна. Вот это был ПЕДАГОГ! Она жила в Хороле, жена офицера, но в Хорольских школах вакансий математичек не было, ездила к нам преподавать. Через два года ее мужа перевели к другому месту службы и она уехала.
Два года у нас была МАТЕМАТИКА. Я рвал на олимпиадах весь край. Даже не напрягаясь. Ольга Ивановна выбила мне направление в школу при Новосибирском Академгородке, но тут я ее огорчил. Я хотел быть летчиком, а не математиком. Расстроилась она очень сильно.
Но Ольга Ивановна – это исключение. Факт везения. А сам уровень подготовки выпускников ленинской восьмилетней школы вы представить можете. И этот уровень падал год от года. Если из класса, в котором учился мой двоюродный брат Петька Гаврик, потом закончили среднюю школу и поступили в институты 4 человека. То из моего класса – я один. Из предыдущего – одна Света Змеева. Из последующего – никто. Потом – один мой брат. Дальше несколько лет – никто. Из класса, в котором училась моя сестра – одна она. Классы все были почти стандартные по количеству учеников – 14-16 человек.
И число учеников, переводимых в 9-ый класс, в Хорольскую среднюю школу №1, падало год от года. Из моего класса, из 14 человек, переведено было 5 учеников. Треть. Из класса моего брата, он на два года младше, 2 человека.
Но и это еще не самое страшное. Учительская чехарда и уровень учителей вели к тому, что половина ребят уже примерно с 5-го класса настолько теряли интерес к учебе, что вообще прекращали учиться. 7 человек в моем классе, 4 мальчишки и 3 девчонки не учились вообще. От слова – совсем. Они и читали по слогам, а писали хуже, чем чеховский Ванька Жуков. Не от тупости, а просто у них был убит всякий интерес к учебе. Им просто взяли и в свидетельства о восьмилетнем образовании поставили тройки.
Т.е., половина выпускников моей восьмилетней школы получила не восьмилетнее образование, а только начальное. Через 60 лет после ВОСР.
Вот эти ребята составили основную массу рабочего класса в сельском хозяйстве. Едва умеющие читать-писать.
И Ленинская школа еще не была худшей. Нас 5 человек пошло учиться в девятый класс, все закончили среднюю школу, Сашка Оберемок, правда, со справкой. Из восьмилетки с.Луговое в наш 9 «А» пришло 4 человека. Два парня и две девчонки. Парни уже в первой четверти ушли из школы, не смогли учиться.
Городским жителям трудно понять, как Партия целенаправленно вдавливала сельское население в невежество. Это так преодолевались противоречия между городом и деревней? Или они углублялись? А в материалах партийных съездов звучало всё красиво.

Но зачем блатной народ СССР своих отпрысков так настойчиво устраивал в Суворовские училища, если потом приходилось их отмазывать от направлений в высшие военные училища?
Да потому, что Суворовские училища были пробразами политехнической школы, о чем мы дальше поговорим. Еще не полноценными политехническими школами, но приближающимися к ним.
В-первых, детство курсантов-суворовцев заканчивалось сразу после зачисления. Не в том плане, конечно, что они получали все права и обязанности взрослых. Просто ребенку давали взрослое дело и готовили к будущей профессии. Военная подготовка – дело взрослое, если она серьезно поставлена. В Суворовских училищах она была серьезно поставлена. А взрослое дело дисциплинирует пацанов очень сильно.
Во-вторых, ответственность за результат воспитания и обучения курсанта нес не сам курсант или его родители, а – училище. Общество. Какая самая серьезная проблема была при обучении школьников в обычных школах? Домашние задания! Дети, теряя интерес к учебе и мотивацию к ней, уже в начальных классах ленились делать дома уроки, поэтому любые методики преподавания предмета в школе, самые передовые, сводились на нет тем, что ребенок не готовился к занятиям самостоятельно. Важная часть школьного процесса – самоподготовка, закрепление материала, данного учителем – вываливалась у большинства детей. Отсидели в классах занятия, пришли домой, побросали портфели , и – на улицу. Мама-папа с работы вернулись уставшие: «Сынок, ты сделал уроки?». «Да, сделал! Каждый урок три раза сделал». На родительском собрании выясняется, что в уроках конь не валялся.
В Суворовском училище такой системы не было. После занятий – самоподготовка. Под присмотром офицера-воспитателя. Хочешь – не хочешь, но домашнее задание ты сделаешь. А не сделаешь, получишь на уроке плохую оценку – подведешь весь коллектив, свой взвод. За неуспевающего всему взводу отменят увольнительные на выходные. Коллективная ответственность – штука серьезная, она любого лоботряса превращает в ответственного человека.
И за два года училище исправляло то, что губила обычная школа восемь лет. Средний выпускник Суворовского училища 80-х годов выдерживал конкурс в любой ВУЗ страны без особых проблем.
Можно было внедрить в школу хотя бы обязательную самоподготовку под контролем учителя? Не бросить ее на откуп ребенку, который не может нести сам ответственность за себя, а взять в руки общества?
Да без проблем можно было. Только вопрос в другом: куда потом девать всех грамотных-образованных? Кто мешки на горбу таскать будет и лопатой ямы в земной коре копать, если все будут грамотными и пойдут учиться на инженеров? Ведь так можно было нечаянно и коммунизм построить…


Была еще одна система, которая даже позволяла за два года исправить то, что школа успевала за восемь лет наворочать. После восьмого класса я решил поступать в Суворовское училище. Мир в глазах свежеиспеченного комсомольца выглядел пока еще почти кристально честным, поэтому я лез туда, где никаких шансов почти не имел.
Конкурс в Уссурийское Суворовское училище был что-то в районе 7 абитуриентов на одно место. Четыре экзамена, если точно помню – диктант, контрольные по физике, математике и математика устный. Плюс – сдача норматива по физической подготовке. Ну и медкомиссия. Причем, ее сначала проходили еще когда в военкомате брали направление для поступления, в районной больнице.
Половина абитуриентов, пока шла сдача экзаменов, сами забирали документы и уходили. Нас сразу поселили в казармах и начали зверски муштровать. Жили по армейскому распорядку. Не все пацаны выдерживали.
Суворовские училища создавались во время войны специально для детей-сирот. В мое время в них учились дети военных и чиновников, занимавших серьезное положение. У остальных шансов туда поступить почти не было. Советские чиновники, разумеется, не горели желанием, чтобы их отпрыски становились офицерами, а после Суворовского выпускников-курсантов направляли в военные училища. Проблема избежать попадания в военное училище решалась просто – с помощью медкомиссии, которая выдавала заключение о непригодности к службе по здоровью. Зато окончившие «кадетку» без всяких проблем поступали в любые гражданские ВУЗы.
Я благополучно сдал вступительные экзамены, набрал проходной балл, норматив по физо сдал и пошел на медкомиссию, которая меня зарубила. Медкомиссия была после сдачи экзаменов. Месяц муштры и экзаменационной нервотрепки, чтобы в итоге узнать, что у тебя нашли гайморит и поэтому – «гуляй, Вася».
Причем, ты пошел «гулять», а поступили такие оболтусы, которых в школе должны были после восьмого класса отправить только в ПТУ. Хорошо было в Советском Союзе иметь папу полковника или секретаря горкома.
Нет, и обычные ребята поступали. Только по остаточному принципу. Сколько для них вакансий останется свободных и кому лотерея выпадет эту вакансию занять. И всю эту схему передо мной, пацаном, выложили начальник училища и командир роты, в которую я должен был быть зачислен.
Абитуриенты были сведены в роты, ими командовали те же командиры рот, которые потом и курсантскими ротами командовали. Майоры. Я не знаю, чем таким особенным приглянулся нашему майору, скорей всего тем, что сдал норматив по бегу так, что принимающий секундомеру с трудом поверил, да еще в футбол играл лучше всех других абитуриентов, спортсмены училищу были нужны, но когда я получил на руки заключение медицинской комиссии о непригодности из-за того, что у меня обнаружили гайморит и пошел забирать документы, майор меня остановил и повел к начальнику училища, генерал-майору.
При мне вопрос и решался. Командир роты говорил, что не того отсеяли, я ему в роте нужен, а начальник училища отвечал, что уже не перерешаешь. Прямо при мне ротный тыкал в список абитуриентов, вышедших к финалу, пальцем и предлагал кандидатуры для отсеивания вместо меня. Начальник училища отвечал, что у одного отец дивизией командует, у другого – партийный секретарь, а нескольким неблатным, выигравшим в лотерею, успели выдать уведомления о зачислении.
Ротный проводил меня к автовокзалу, успокоив, как мог, посадил на автобус «Уссурийск-Хороль», посоветовал вылечить гайморит и поступать после школы в военное училище. Сказал, что мне «кадетка» вообще-то и без надобности, в ней оболтусов в чувство приводят, таким, как я, лучше обычную школу закончить и потом поступать, куда душа пожелает.
Я вернулся домой, отдышался несколько дней, отвез документы в Хорольскую среднюю школу, потом пошел заключением медкомиссии, к которому был приложен рентгеновский снимок головы, в районную поликлинику. Меня положили в стационар лечить гайморит. Кололи внутривенно хлористый кальций и проводили физиопроцедуры, в конце курса лечения сделали уже сами рентгеновский снимок черепа, терапевт-ЛОР посмотрела на него, сравнила с училищным и оказалось, что мне в «кадетке» выдали снимок чужой черепушки. Гайморита у меня в помине не было. Даже насморка не было тогда, когда этот диагноз мне поставили.
Но зачем блатной народ СССР своих отпрысков так настойчиво устраивал в Суворовские училища, если потом приходилось их отмазывать от направлений в высшие военные училища?

Вам показалось, что я как-то особенно злобно настроен именно против школьных учителей? Вам неправильно показалось. Я вообще ко всему преподавательскому сообществу отношусь, как к корпорации барыг, у которых главная цель – получить деньги за уроки, невзирая на то, часто, что их уроки оказывают губительное влияние на подготовку специалистов.
Пример – лекции и лекторы. Тоже уроки. В средневековом университете без чтения лекций подготовить специалиста было невозможно. Неразвитое книгопечатанье не могло обеспечить студентов литературой в необходимом количестве. Приходилось лекторам-профессорам, имевшим доступ к книгам, давать материал студиозусам на слух. За лекции лекторы получали плату.
Зачем нужны лекции в университетах, если стали доступны учебники, пособия, монографии и научные журналы? Есть хоть один адекватный ответ на этот вопрос, за исключением тупого лекторского гона: «Я на лекции даю то, чего ни в одном учебнике нет»?
По моим наблюдениям и наблюдениям моих знакомых, те, кто в ВУЗах аккуратно посещал лекции и их конспектировал, в итоге всегда оказывались худшими специалистами, чем разгильдяи, которые лекции прогуливали. Но аккуратисты успешней сдавали экзамены. Потому что часто экзамены принимали лекторы и сверялись с журналом посещаемости их лекций студентом, перед тем, как поставить в зачетку оценку.
Поэтому на производстве шарахались от краснодипломников. Михаил Горбачев тоже университет с красным дипломом закончил, в прокуратуре, куда он пришел по распределению, его сразу стали показательно унижать, как специалиста.
Нет, были среди краснодипломников исключения, я не огульно. Но это – исключения.
Дело в том, что лекция – это сжатый, в концентрированном виде учебный материал. И если у вас есть конспекты лекций, то подготовиться к экзамену для вас не составляет труда. Нужно запомнить и усвоить небольшой объем.
А если конспекта нет, то придется читать учебники, пособия и монографии. Там объем совершенно другой. Так ведь и объем знаний – другой. Другой и результат подготовки специалиста.
Поэтому, если бы преподавательское сообщество было заинтересовано в подготовке специалистов, а не в получении денег за лекции-уроки, то оно уже лет сто назад от лекций, как от вида преподавательской деятельности, отказалось бы…

Profile

gavrilberg
Комиссар Гаврилберг

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel